«Интернет — это уже не роскошь». Как российские подростки приспосабливаются к блокировкам и отключениям связи

За последний год ограничения в сети стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно из‑за непонимания, что именно заблокируют дальше, а раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для молодых. Вводя новые запреты, они сами подрывают собственный авторитет.

Блокировки напрямую влияют на мою жизнь. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице часто просто перестает работать — невозможно связаться ни с кем. Я пользуюсь мессенджером Telega, но устройства Apple стали помечать такие аккаунты как небезопасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что приложение стабильно работает на улице.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: сначала, чтобы зайти в TikTok, потом отключить его ради VK, потом снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение ужасно раздражает. К тому же теперь блокируют и сами VPN‑сервисы, приходится все время искать новые варианты.

Замедление и блокировки крупных платформ, вроде YouTube, тоже сильно ударили. Я выросла на этом сервисе, он был для меня главным источником информации. Когда его начали замедлять, казалось, будто у тебя отнимают важную часть жизни. Но я все равно продолжаю получать информацию оттуда и через телеграм‑каналы.

Сложности возникли и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке приложений, но и отдельных треков: из‑за новых законов многое просто исчезает. Приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь чаще открываю SoundCloud или придумываю способы оплатить Spotify.

Иногда ограничения мешают учебе. Когда работают только «белые списки», часть образовательных сайтов становится недоступной. Однажды у меня даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Особенно задело, когда заблокировали Roblox. Многие не понимали, как теперь туда заходить. Было очень обидно: для меня это была важная часть социализации. В игре я нашла друзей, а после блокировки пришлось переходить на общение в телеграме. Даже с VPN Roblox у меня работает плохо.

При этом серьезного дефицита информации я не чувствую — в целом удается смотреть и читать все, что нужно. Не возникает впечатления, что медиапространство стало полностью закрытым. Напротив, кажется, что в TikTok и Instagram сейчас стало больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах все российское пространство как будто было замкнуто само на себе, то сейчас я чаще вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Видимо, люди стали больше искать и смотреть зарубежные материалы. Сначала было взаимное непонимание, а теперь стало больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют почти все, — доходило до идей вроде переписки через Pinterest. Старшему поколению, наоборот, проще смириться с доступными сервисами, чем учиться обходить ограничения.

Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции протеста именно против интернет‑блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям — совсем другой уровень, и здесь уже возникает страх за свою безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, ощущение опасности не такое сильное.

В школе нас пока не заставляют пользоваться мессенджером «Макс», но есть опасение, что такое давление появится при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось установить его, чтобы получить результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам и сразу после этого приложение удалила. Если придется пользоваться им снова, постараюсь минимизировать объем личных данных. В этом сервисе есть ощущение небезопасности — в том числе из‑за обсуждений возможной слежки.

Хотелось бы верить, что ограничения когда‑нибудь снимут, но сейчас кажется, что ситуация будет только усложняться. Говорят о новых запретах и о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Есть ощущение, что искать обходные пути станет труднее. Вероятно, придется больше общаться через VK или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я уверена, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за происходящим в мире и окружать себя разными медиа. Люблю познавательный контент, аналитические и документальные видео. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: в журналистике есть много направлений, не обязательно связанных с политикой.

Жить и работать я планирую в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к своей стране. Если произойдет что‑то совсем серьезное, вроде глобального конфликта, возможно, я подумаю о переезде, но сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня сейчас есть возможность об этом сказать — обычно такой возможности нет.

Телеграм для меня сейчас — центр повседневной жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета: все вокруг умеют обходить блокировки — и школьники, и учителя, и родители. Это стало рутиной. Я даже подумывал поднять свой собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока не дошли руки.

Ограничения, тем не менее, постоянно ощущаются. Например, чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен без обходных средств, нужно по очереди включать разные серверы. А когда возникает необходимость зайти в банковское приложение, VPN приходится отключать — оно с ним просто не запускается. В итоге ты все время дергаешься между разными настройками.

С учебой тоже есть проблемы. В нашем городе интернет отключают почти каждый день. В такие моменты перестает работать электронный дневник — его нет в «белых списках», а бумажных журналов уже давно нет. Нельзя посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах в телеграме, там же можно уточнить расписание, но когда телеграм начинает работать через раз, это тоже превращается в квест. В результате легко получить плохую оценку просто потому, что ты не знал, что задали.

Больше всего меня поражает то, как власти объясняют блокировки. Говорят, что это якобы делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но вскоре в новостях сообщают, что мошенники отлично чувствуют себя и в «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем реальный смысл таких мер. Еще слышал заявления местных чиновников в духе: «вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Такие слова вызывают сильное напряжение.

С одной стороны, ко всему привыкаешь, и со временем появляется равнодушие. Но периодически все же очень раздражает, что ради обычного общения или игры нужно включать VPN, прокси и еще кучу всего.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь с ним стало намного сложнее поддерживать связь. В такие моменты ощущаешь не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.

Про призывы выйти на акции 29 марта я слышал, но участвовать не собирался. Думаю, многие просто испугались — и ничего не произошло. В моем окружении в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, общаются, играют, благодаря обходам блокировок. Им не до политики, и вообще есть ощущение, что все это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу просто куда‑нибудь поступить. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога: из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий можно просто не пройти. Потом планирую работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу заниматься бизнесом через личные связи.

О переезде раньше думал — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь как более простой и дешевый вариант, но в целом хотел бы остаться в России: здесь привычный язык, знакомые люди, понятные правила. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, я бы решился уехать, только если бы ограничения напрямую коснулись меня лично — например, если бы меня признали «иностранным агентом» или что‑то в этом роде.

За последний год, на мой взгляд, в стране стало явно хуже, и дальше, похоже, будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу» — ситуация вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий дело почти не доходит. Я понимаю почему: всем просто страшно.

Если представить, что однажды перестанут работать все VPN и обходы, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, вероятно, и к этому со временем все как‑то привыкнут.

Телеграм и другие онлайн‑сервисы уже давно не воспринимаются как что‑то дополнительное — это минимум, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда для входа в привычные приложения нужно постоянно что‑то включать и переключать, особенно если находишься не дома.

Эмоционально это вызывает в первую очередь раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о том, как у нас работает интернет, становится странно осознавать, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого отдельного приложения.

За последний год все стало заметно хуже. Особенно это ощущается, когда отключают мобильный интернет на улице: перестает работать не только одно приложение, а вообще все. Ты выходишь из дома — и просто остаешься без сети. На любые задачи теперь уходит больше времени. Не всегда удается подключиться с первого раза, приходится переходить во VK или другие соцсети, но там есть далеко не все, с кем я обычно общаюсь в телеграме. В итоге стоит мне уйти из дома — и общение частично «ломается».

Обходные инструменты вроде VPN тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально минута, чтобы что‑то сделать, но ты тратишь ее на подключение, которое не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Подключение VPN уже стало автоматическим действием. У меня он включается в пару нажатий, даже без входа в приложение, и я почти не замечаю, как делаю это по привычке. Для телеграма есть прокси и разные серверы, поэтому схема всегда одна: сначала проверяю, какой прокси работает, если не подключается — отключаю его и иду включать VPN.

Этот автоматизм распространяется не только на соцсети, но и на игры. Мы с подругой играем в Brawl Stars, и доступ к ней тоже ограничивали. На айфоне я прописала DNS‑сервер, и если хочу поиграть, по инерции захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

В учебе блокировки мешают особенно сильно. На YouTube огромное количество образовательных видео, а мой VPN с этим сервисом поначалу плохо работал. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам и часто смотрю или хотя бы ставлю фоном лекции. Обычно делаю это на планшете — и там либо все грузится очень долго, либо не открывается совсем. В итоге ты думаешь не о том, что изучаешь, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах вроде RuTube нет того контента, который мне нужен.

Для отдыха я тоже в основном использую YouTube: смотрю блоги, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций не было, только записи. Сейчас появились люди, которые перехватывают такие трансляции и переводят их на русский, так что смотреть стало немного проще, хоть и с задержкой.

Молодые в целом лучше разбираются в обходах блокировок, чем многие взрослые, но многое зависит от человека и от того, насколько это ему нужно. Люди старшего возраста иногда с базовыми функциями телефона не всегда справляются, не говоря уже о прокси и других технических вещах. Мои родители, например, не очень хотят во всем этом разбираться: мама просит меня, и я ей ставлю VPN, подключаю и объясняю, что нажимать. Среди моих ровесников почти все знают, как обходить запреты. Кто‑то программирует и настраивает все сам, кто‑то спрашивает советы у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить силы ради доступа к информации — если она им нужна, они часто обращаются к детям.

Мысль о том, что в один день может перестать работать вообще все, кажется кошмаром. Не очень понятно, как тогда общаться, особенно с людьми из других стран. Если это знакомые, скажем, из Казахстана, можно еще что‑то придумать, а вот с друзьями из Англии — уже совершенно непонятно.

Трудно предсказать, станет ли обходить ограничения еще сложнее. С одной стороны, могут ввести новые блокировки, и тогда, конечно, будет тяжелее. С другой — наверняка появятся другие способы. Когда‑то мало кто задумывался о прокси, а теперь они стали массовым инструментом. Главное — чтобы всегда находился кто‑то, кто придумает новые пути.

Про протесты против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать в таких акциях. Нам еще учиться, многие планируют жить здесь всю жизнь. Сильный страх, что одно участие может закрыть огромное количество возможностей. Особенно страшно, когда видишь, как в подобные истории попадают девушки буквально моего возраста, а потом вынуждены начинать жизнь заново в другой стране. Плюс есть семья и ответственность перед близкими — это тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Я думаю о том, чтобы учиться за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне давно хотелось пожить в другой стране, узнать, как это — жить по‑другому. Полностью представить это сложно, но желание попробовать есть с детства.

Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и вообще изменилась общая ситуация. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их братья или отцы.

Снаружи все это выглядит странно. Официально говорят о каких‑то «внешних причинах» отключений, но по тому, какие ресурсы именно блокируют, становится понятно, что речь скорее о контроле информации и ограничении обсуждений проблем. Иногда ловишь себя на мысли: мне 18, я взрослею, а впереди как будто сплошная неизвестность. Кажется, что через несколько лет мы будем общаться чуть ли не голубиной почтой. Потом все же возвращаешься к надежде, что это когда‑нибудь закончится.

В быту ограничения ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они постоянно перестают работать. Когда выходишь гулять и хочешь послушать музыку, выясняется, что каких‑то треков в привычном сервисе просто нет. Чтобы их включить, нужно сначала запустить VPN, потом открыть YouTube и держать экран включенным. Из‑за таких усилий я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь банально лень.

С общением пока удается выкручиваться. С частью знакомых мы перешли на переписку во VK — раньше я почти им не пользовалась, не застала его «золотой век», но пришлось адаптироваться. При этом сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, лента забита странным и часто жестким контентом.

Блокировки сказываются и на учебе. На уроках литературы онлайн‑книги зачастую не открываются, и приходится идти в библиотеку, искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к некоторым материалам стал намного сложнее — и не всегда понятно, удастся ли вообще найти нужный текст.

Особенно пострадали онлайн‑занятия. Многие преподаватели вели дополнительные уроки с учениками через телеграм, бесплатно. В какой‑то момент вся эта система развалилась: занятия отменялись, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе китайские мессенджеры, и было неясно, что вообще скачивать. В результате у нас сейчас несколько чатов: в телеграме, WhatsApp и VK. Чтобы просто спросить домашку или уточнить, будет ли занятие, нужно каждый раз проверять, какой из этих каналов в данный момент работает.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, оказалось, что большинство книг — зарубежные теоретики XX века — почти невозможно найти в легальном онлайн‑доступе. Их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других привычных сервисах. Иногда удается найти что‑то на маркетплейсах, но по завышенным ценам. Недавно прочитала, что из продажи могут убрать книги Фредрика Бакмана — как раз того автора, чьи произведения я хотела прочитать. В итоге не понимаешь, успеешь ли достать книги до того, как их уберут.

Большую часть свободного времени я провожу на YouTube. Смотрю стендап‑комиков, и сейчас кажется, что у них всего два пути: либо их признают «иноагентами», либо они уходят на отечественные площадки. Те, кто полностью перешел на RuTube, для меня фактически исчезли: этот сервис я принципиально не открываю.

У моих ровесников нет проблем с обходом блокировок, а те, кто младше, иногда разбираются еще лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, нужно было ставить специальные модифицированные версии, и подростки помладше спокойно с этим справлялись. Мы же, в свою очередь, часто помогаем преподавателям — устанавливаем им VPN, объясняем, как им пользоваться. Им нужны подробные инструкции буквально по каждому шагу.

У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, но он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не могла открыть карты и связаться с родителями. Пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из Эстонии, придумывала адреса, чтобы скачать другие VPN. Они тоже работали какое‑то время, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — она пока функционирует, но серверы приходится регулярно менять.

Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за того, что даже для базовых действий нужно продумывать, как именно подключиться. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться почти в бесполезный кирпич только потому, что нет доступа к нужным сервисам. Пугает мысль, что однажды могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанут работать, я искренне не представляю, что делать. Контент, который я получаю через них, составляет большую часть моей жизни — и не только для подростков так, а для всех. Это возможность общаться, понимать, как живут и думают другие, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком, замкнутом пространстве: дом, учеба и почти ничего больше.

Но если это все же произойдет, скорее всего, большинство перейдет во VK. Главное — чтобы не заставили уходить в «Макс» — для многих это уже воспринимается как крайний вариант.

О мартовских протестах против блокировок я слышала. Преподавательница даже говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами, чтобы понять, кто готов выходить на улицу. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и одного этого достаточно, чтобы почти никто не был готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы, хотя иногда хочется. Каждый день слышу вокруг недовольство происходящим, но многие настолько привыкли к этой ситуации, что не верят в эффективность протеста.

Среди ровесников я часто вижу скепсис и даже агрессию. В разговорах нередко звучат фразы вроде «опять либералы» или «слишком „woke“» — и это говорят подростки. От этого я впадаю в ступор: сложно понять, это влияние семей или результат усталости, которая превращается в цинизм и ненависть. В своих взглядах я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но нечасто — часто видно, что люди не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне неубедительными. Это грустное ощущение — что кому‑то навязали определенную картину мира, и он уже не хочет или не может увидеть, как все устроено на самом деле.

Думать о будущем очень тяжело. Я не понимаю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, среди одних и тех же людей, и теперь постоянно задаюсь вопросом: стоит ли рисковать и уезжать. Обратиться к взрослым за советом тоже непросто: они жили в другой эпоху и сами не знают, что сейчас посоветовать.

О учебе за границей я думаю почти каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за ощущения постоянных ограничений: цензуры в кино и литературе, истории с «иноагентами», отмен концертов. Есть чувство, что тебе не дают видеть полную картину, что‑то скрывают. При этом страшно оставаться одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно правильный путь, а иногда — что это просто романтизация чужой жизни.

Помню, как в 2022 году я спорила со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто на самом деле не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И это ощущение все сильнее перевешивает те вещи, за которые я люблю эту страну.

Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций. Это длится так давно, что воспринимается почти как норма. Но в повседневной жизни это все равно мешает: VPN то не работает, то его нужно бесконечно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него недоступны, а некоторые российские, наоборот, с VPN открываются плохо.

С учебой крупных проблем из‑за блокировок у меня не было. Хотя однажды я списывал информатику: отправил задание в ChatGPT, он успел начать отвечать, а потом перестал работать и не выдал итоговый код — просто отключился VPN. В итоге я зашел в другой сервис, который работал без обхода. Случалось, что из‑за перебоев связи не получалось созвониться с репетиторами, но иногда я и сам этим пользовался — делал вид, что телеграм «упал», и просто не выходил на связь.

Кроме нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube — и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать фильмы вселенной Marvel в хронологическом порядке. Иногда что‑то смотрю на «VK Видео», иногда нахожу нужные фильмы через поиск в браузере на сторонних платформах. Пользуюсь и Instagram, и TikTok. Читать люблю меньше, но если все‑таки читаю, то либо бумагу, либо электронные книги в российских сервисах.

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг установил себе приложение, которое позволяет пользоваться телеграмом без VPN, но я пока не пробовал.

По моим ощущениям, именно молодежь активнее всего обходит блокировки. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в телеграме, TikTok или Instagram. Сейчас уже все умеют пользоваться VPN: без него многие привычные задачи просто не решить. Разве что поиграть в некоторые игры можно и без него.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно говорили, что могут частично ослабить блокировку телеграма из‑за возмущения пользователей. Мне кажется, это не та соцсеть, которая напрямую «разрушает государственные ценности».

О митингах против блокировок я даже не слышал, и, кажется, мои друзья тоже. Но думаю, что все равно бы не пошел. Во‑первых, родители вряд ли бы отпустили. Во‑вторых, мне это не особенно интересно, и кажется, что мой голос там ничего не решит. И вообще странно выходить на протест именно за конкретный мессенджер, когда есть более серьезные темы. Хотя, может быть, когда‑то с чего‑то и надо начинать.

Политика в целом мне неинтересна. Я читал, что равнодушие к политике — это плохо, но честно: мне всегда было все равно. Видео, где политики спорят, кричат, обзываются, — я этого вообще не понимаю. Наверное, кто‑то должен заниматься такими вещами, чтобы не было крайностей вроде тоталитарных режимов, но лично меня это не привлекает. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и чувствую, что именно тема политики дается мне хуже всего.

В будущем хочу заниматься бизнесом — решил так еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас легко вести бизнес в России, я пока глубоко не изучал, предполагаю, что многое зависит от ниши. Где‑то конкуренция уже очень высокая.

На бизнес, как мне кажется, блокировки влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: если ограничивают западные платформы и бренды, для части российских компаний это означает меньше конкурентов и больше возможностей. Но получится ли этим воспользоваться, зависит уже от конкретного человека.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, тяжело. Жить с пониманием, что в любой момент твой бизнес может исчезнуть из‑за очередной блокировки, неприятно.

О переезде всерьез я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бываю за границей, часто кажется, что другие города в чем‑то отстают: у нас можно заказать что‑то даже среди ночи, а там — нет. По моим ощущениям, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Менталитет и люди там другие, а здесь я вырос, у меня друзья и родственники, все привычно и понятно. К тому же, на мой вкус, Москва очень красива. Поэтому жить где‑то еще я пока не хочу.

Серьезно интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили протестные акции. Старший брат много со мной разговаривал, объяснял происходящее, и я стала внимательно следить за новостями. Потом началась война, и в какой‑то момент поток тяжелых, абсурдных и жестоких новостей стал таким, что я поняла: если буду продолжать все это читать в том же объеме, просто не выдержу. Тогда же у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Свою эмоциональную реакцию на решения государства я «выжгла» в себе примерно два года назад: слишком сильно перегорела и ушла в своеобразное затворничество в политическом плане.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех. С одной стороны, они были ожидаемы, с другой — все равно выглядят как абсурд. Я смотрю на это с разочарованием и даже с оттенком презрения. Мне 17, и я буквально выросла в интернете: в семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложения и соцсети, которые сейчас активно ограничивают. Телеграм, YouTube — нормальных рабочих аналогов им нет. В какой‑то момент заблокировали даже сайт с шахматами — и это показалось символичным.

Последние лет пять телеграмом у нас пользуются все: друзья, родители, бабушка. Старший брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму или WhatsApp, а теперь приходится искать обходные пути, ставить прокси, модифицированные приложения, DNS‑серверы. При этом понимаешь, что часть таких решений собирает и передает данные, но все равно они кажутся безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые мессенджеры.

Когда‑то я вообще не знала, что такое прокси или DNS, а сейчас у меня выработалась механическая привычка постоянно что‑то включать и отключать. На ноутбуке стоит отдельная программа, которая направляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.

Ограничения мешают и в учебе, и в досуге. Раньше классный чат был в телеграме, теперь его перенесли во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться в Discord, но после очередных блокировок пришлось срочно искать замену. Zoom еще как‑то держится, а вот некоторые отечественные сервисы видеосвязи, мягко говоря, неудобны: постоянные лаги делают нормальные занятия невозможными. Заблокировали популярный конструктор для презентаций, и я долго не понимала, в чем теперь их делать. Сейчас перешла на Google‑сервисы.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента потребляю меньше. По утрам иногда листаю TikTok, чтобы проснуться, для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу посмотреть ролик на YouTube через специальные программы. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, нужен VPN.

Освоить обход блокировок для моего поколения — почти то же самое, что научиться пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Мои ровесники легко в этом разбираются, многие родители уже тоже, хотя некоторым взрослым банально лень — им проще пользоваться менее удобными, но официально одобренными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах: слишком много еще можно ограничить. Со стороны выглядит так, будто кто‑то вошел во вкус и продолжает усиливать дискомфорт для граждан.

Про анонимные движения, которые призывали протестовать против блокировок, я слышала, но отношусь к ним настороженно. Истории о несогласованных акциях, путанице с датами и площадками выглядят сомнительно. С другой стороны, на этом фоне появились активисты, которые пытались согласовать митинги официально — и это само по себе важный сигнал. Мы с друзьями собирались пойти, но в итоге мероприятия то переносили, то отменяли.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Это не столько интерес к политике, сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг вряд ли изменит ситуацию, хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Честно говоря, будущего для себя в России я почти не вижу. Я очень люблю эту страну, ее культуру, язык, людей, но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я просто не смогу здесь выстроить нормальную жизнь. Не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Одна я ничего изменить не смогу, а большинство людей, к сожалению, пассивно — и это тоже понятно: риски слишком велики. Наши митинги нельзя сравнивать с европейскими.

Планирую уехать учиться в магистратуру в Европу и, возможно, остаться там надолго. Если в России ничего не изменится, то, может быть, и навсегда. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и политический курс. Сейчас мы все ближе к жесткому авторитаризму, хоть я и не люблю самые радикальные формулировки.

Я хочу жить в свободной стране, не бояться лишнего слова, не бояться обнять подругу на улице из‑за страха обвинений в «пропаганде нетрадиционных ценностей». Все это сильно бьет по психике, которая у меня и без того не в лучшем состоянии.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Иногда накрывает отчаяние и ощущение полной небезопасности. Порой кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и оказаться в тюрьме, чем постоянно жить в подвешенном состоянии, но я стараюсь отгонять такие мысли. Больше всего надеюсь, что скоро что‑то начнет меняться и люди начнут искать и читать достоверную информацию. Очень хочется этому способствовать.

Истории этих подростков — из Владимира, Гатчины, Москвы и Санкт‑Петербурга — показывают, как интернет в современной России превратился в критически важную инфраструктуру. Через него проходят учеба, работа, дружеское общение, связи с близкими за границей и первые самостоятельные шаги в общественной жизни.

Для старших школьников и студентов отключения мобильной связи, «белые списки», блокировки международных сервисов, замедление популярных платформ и борьба с VPN означают не только бытовые неудобства. Это ощущение изоляции, неопределенности и постоянного напряжения: вместо того чтобы просто учиться или общаться, им приходится искать технические обходы и все время бояться, что в какой‑то момент доступ к миру за пределами «разрешенного сегмента» сети окажется полностью закрыт.

Кто‑то надеется на перемены и планирует уезжать, кто‑то, наоборот, хочет остаться и адаптироваться. Но почти все говорят об одном и том же: интернет перестал быть просто местом для развлечений. Это пространство, в котором решается их будущее — и в котором они хотят иметь право голоса.