Война в Иране показала пределы влияния России и уязвимость позиции Путина

Вооруженный конфликт вокруг Ирана стал для Москвы моментом истины: он наглядно показал, насколько сократилось реальное влияние России на мировую политику.

Российский президент заметно дистанцировался от событий вокруг Ирана, лишь изредка делая осторожные заявления, не повлиявшие на развитие кризиса. Это ярко демонстрирует, насколько ограничено влияние России при нынешнем руководстве — в резком контрасте с агрессивной риторикой наиболее активных представителей российской элиты.

Ситуация вокруг Ирана закрепила представление о современной России: несмотря на громкие заявления, страна фактически превратилась в державу второго порядка, на которую внешние события влияют гораздо сильнее, чем она способна влиять на них. При этом Россия сохраняет опасный потенциал, но все чаще отсутствует там, где заключаются ключевые мировые сделки.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев активно выступает с выпадом в адрес западных союзников на фоне напряженности с США, одновременно позиционируя себя участником переговоров о «перезагрузке» отношений с Вашингтоном и поиске выхода из войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других выступлениях он называл европейских лидеров, включая британского премьера Кира Стармера, «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Аналогичные тезисы в более грубой форме продвигает заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Медведев.

Задача подобной риторики очевидна: подыграть американскому одностороннему подходу, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и по возможности расширить любые трещины в единстве НАТО. Но фактическое положение самой России выглядит гораздо менее выигрышно.

Эксперты Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что Россия, превратившись в «экономически безнадежный случай», увязла в дорогостоящей и затяжной войне, последствия которой общество может не преодолеть в полном объеме. Аналитики Института исследований безопасности ЕС, в свою очередь, подчеркивают глубокую асимметрию в отношениях Москвы и Пекина: Китай обладает гораздо большими возможностями для маневра, тогда как Россия выполняет роль зависимого младшего партнера.

При этом страны НАТО продемонстрировали способность возражать Вашингтону, как это проявилось в дискуссии вокруг Ирана, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Встает вопрос: смогла бы Москва столь же свободно отказать Пекину при расхождении интересов?

Европейская комиссия сообщает, что зависимость ЕС от российского газа снизилась с 45% импорта в начале войны против Украины до примерно 12% к 2025 году. Евросоюз принял законодательство о поэтапном отказе от остаточного импорта, резко обнулив главный энергетический рычаг воздействия Москвы на Европу, действовавший десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес Европы выглядят скорее как проекция собственных проблем.

Официальные лица в Москве продолжают утверждать о «слабости» Британии, Франции и Германии, тогда как реальные данные указывают на иное: именно Россия связана в Украине, ограничена в маневре в отношениях с Китаем и фактически выведена за скобки энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в этих условиях становится не признаком силы, а признанием уязвимости.

Одним из самых показательных аспектов иранского кризиса стало то, что важную роль в достижении договоренности о прекращении огня сыграл Пакистан. Именно через Исламабад проходит ключевая линия дипломатии, и там готовят следующий раунд переговоров.

Россия при этом не находится в центре этих усилий, оставаясь на периферии процесса, хотя речь идет о будущем одного из последних оставшихся партнеров Москвы на Ближнем Востоке. Даже в такой ситуации Россия не стала незаменимым посредником.

Фактически Москва превратилась в государство‑наблюдателя с ограниченным набором инструментов влияния, а не в ключевого кризис‑менеджера. У нее нет достаточного доверия и авторитета, чтобы задавать рамки урегулирования.

Сообщения о том, что Россия якобы предоставляет иранской стороне разведданные для ударов по целям США, в Вашингтоне восприняли без особого внимания не потому, что это заведомо неверно, а потому, что подобные шаги не меняют баланс сил на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнерстве Москвы и Тегерана также не стало полноценным пактом взаимной обороны, что подчеркивает: ни одна из сторон не располагает ресурсами, чтобы реально прийти другой на помощь.

Наиболее весомый аргумент в пользу «успеха» России в иранском кризисе связан не со стратегией, а с экономикой. Доходы Москвы выросли на фоне скачка цен на нефть после сбоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить санкции против российского сырья.

Еще до этого дополнительные поступления были критически важны: экспортные доходы России серьезно просели, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а оценки показывали, что война вокруг Ирана способна почти вдвое увеличить ключевые нефтяные налоговые сборы России в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для российских финансов это ощутимое облегчение.

Однако подобная выгода не означает наличие глобального лидерства. Оппортунистическое извлечение прибыли из решений других государств — это не то же самое, что владение реальными рычагами влияния. Страна, которая зарабатывает на перемене курса Вашингтона, сама не задает правила игры, а лишь оказывается случайным бенефициаром чужих решений. И такой расклад может быстро измениться при новом переплетении обстоятельств.

Куда более фундаментальная проблема Москвы — сужающееся пространство для маневра в диалоге с Китаем. Институт исследований безопасности ЕС говорит о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который обеспечивает Пекину асимметричную стратегическую свободу.

Китай, сталкиваясь с ростом издержек, может перестроить свои внешнеполитические и экономические связи. Россия в гораздо меньшей степени располагает такими возможностями, поскольку сильно зависит от китайских товаров и рынков, а также опирается на экспорт подсанкционной нефти в Китай, чтобы финансировать продолжение войны против Украины.

Такой дисбаланс гораздо точнее отражает реальность, чем привычные клише об «антизападной оси». В существующей конфигурации Россия не является равноправным партнером Пекина: ее свобода действий заметно более ограничена. Ожидается, что это станет особенно наглядно во время перенесенного визита Дональда Трампа в Китай, намеченного на 14–15 мая. Для Пекина приоритетом остаются стабильные отношения с США — конкурентом, который одновременно является другой великой державой.

Стратегическое сотрудничество с Россией важно для Китая, однако остается вторичным по отношению к управлению отношениями с Вашингтоном, затрагивающими ключевые интересы Пекина: ситуацию вокруг Тайваня, Индо‑Тихоокеанский регион, глобальную торговлю и инвестиции. Россия же, чьи важнейшие внешние связи во многом зависят от решений Китая, объективно не занимает вершину мировой иерархии. Фактически она действует под навязанным извне потолком.

Тем не менее у Путина сохраняется набор инструментов влияния, даже если ни один из них не способен радикально изменить конфигурацию сил. Россия может усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и угрожающую риторику, включая более открытые намеки на ядерные риски.

Москва способна попытаться усилить давление в Украине в период нового наступления и дипломатического тупика, в том числе чаще применяя современное оружие, например гиперзвуковые системы типа «Орешник». Также Россия может углублять скрытую поддержку Тегерана, затягивая конфликт и повышая издержки для США, хотя такой курс рискует подорвать любые шаги к разрядке в отношениях с администрацией Трампа по вопросу Украины и санкционного режима.

Подобные действия несут серьезные угрозы, но они скорее отражают тактику «спойлера» — игрока, который способен осложнить жизнь другим, но не диктовать им условия. Это поведение государства, которое не контролирует дипломатическую повестку и не может добиваться желаемых изменений посредством подавляющего экономического или военного превосходства.

У Путина действительно остались карты, однако это карты участника с объективно слабой рукой, вынужденного опираться на блеф и запугивание вместо того, чтобы определять правила самой игры.

На фоне внешнеполитических неудач Россия сталкивается и с болезненными экономическими ударами. Украинские дроны нанесли по нефтяной отрасли РФ ущерб, который привел к рекордному падению добычи. В апреле добыча, по оценкам, сократилась на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению с усредненными показателями первых месяцев года.

Если же сравнивать с уровнем конца 2025 года, сокращение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Для страны, бюджет которой в значительной степени опирается на экспорт углеводородов, это чувствительный удар.

Параллельно в Евросоюзе обсуждается введение дополнительных ограничений в отношении граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Предполагается, что им могут запретить въезд на территорию стран ЕС. Соответствующее предложение планируют вынести на рассмотрение Европейского совета в июне нынешнего года, что станет очередным сигналом политической и правовой изоляции для участников агрессии.